«Мастер слова»
Ф.И.О.: Шакиров Алик Фаизович

Возраст: 56 лет

Место работы: руководитель информационной службы агентства  «Башинформ»


Номинации:
«Мастер слова»










Номинация: «Мастер слова»
Опубликовано: «БашвестЪ» от 03.04.2006
http://www.bashvest.ru/showinf.php?id=12494
Краткая аннотация:
"Звуки детства" – это эссе-воспоминание о далекой поре детства. Кто из нас не вспоминает с благоговением  эту прекрасную, беззаботную пору, когда мир кажется огромным и прекрасным, а жизнь наполнена до краев множеством событий, неожиданных открытий? Всплывают в памяти не только события далекого детства, какие-то истории, но и запахи, звуки, ощущения той поры. Эти ощущения автор и попытался передать в своем эссе. Здесь показан мир, в котором жил когда-то маленький деревенский мальчик. Потом он вырос, уехал в большой, шумный город. Но все, что он впитал в годы своего детства, навсегда сохранилось в его душе, оно присутствует там, и временами дает о себе знать. И когда бывает очень трудно, совсем невмоготу, он вызывает в памяти звуки детства. И ему становится легче. Они помогают ему жить.


Кто из нас не вспоминает с благоговением прекрасную, беззаботную пору детства, когда мир кажется огромным и прекрасным, а жизнь наполнена до краев множеством событий, неожиданных открытий? Вот и я, разменяв шестой десяток лет, все чаще вспоминаю то незабвенное время. Причем, как ни странно, всплывают в памяти не только события далекого детства, какие-то истории, но и запахи, звуки, ощущения той поры. Может быть, причина еще и в том, что детство мое прошло в удивительных местах, поистине заповедных, чистых, родниковых. Моя родная деревня Кужанак раскинулась среди гор и лесов, на самом юге республики, буквально в двух километрах от Оренбургской области. К востоку от нее тянется урочище Шайтан-Тау, где и доселе можно встретить горные речушки, богатые форелью, и глухие места, куда не ступала нога человека.

Мальчишками мы любили бродить по горам. Взберемся на самую высокую - и смотрим оттуда подолгу вниз, на нашу деревню. Она лежит как бы в котловине, окруженная со всех сторон горами, поросшими лесом. Посередине деревни протекает речка Куруюл, или Куруюлка, как мы ее называли. "Куру юл" в переводе с башкирского означает "сухая дорога". Речка эта временами, особенно в засушливое лето, превращалась в маленькую речушку, в самом деле грозясь вот-вот стать "сухой дорогой". Но этого не случалось. По весне она вновь становилась полноводной. Прошлым летом, после долгой разлуки, я вновь посетил родные края. Ехал и боялся, что не увижу свою Куруюлку той, что помню с детства. Оказалось, Куруюлка жива, хотя и завалена по берегам буреломами деревьев, но все так же катит свои холодные воды, весело журча на перекатах.

А вода в нашей Куруюлке, действительно, холодная, можно сказать, просто ледяная, потому что на всем ее протяжении бьют ключи. Вот потому-то она и не пересыхает никогда, потому-то и рыба в ней не переводится. И сегодня здесь можно встретить пацанов с удочками, таскающих из воды пескарей и хариусов, водящихся, как известно, только в кристально чистой воде. Попробовал было я в этот летний приезд окунуться, но выскочил, как ошпаренный, из ледяной воды. А в детстве, помню, мы не вылезали из нее, целыми днями купались до посинения, до дрожи. Наплаваешься вдоволь, а потом бежишь по тропинке, среди травы, мимо огородов домой. А там горячий чай в летней кухне ждет, с куском свежего, еще теплого, только что испеченного мамой хлеба. Чуть согреешься, солнце напечет голову - и опять на речку.

Речка и кормила нас. Все лето на ней пропадали наши гуси, осенью сами находили дорогу домой. Мы с братьями (нас, мальчишек, в семье было пятеро) часто уходили на рыбалку. Тот запах только что пойманной, пахнущей водными глубинами рыбы, тоже помнится до сих пор. Сколько волнений переживешь, пока вытащишь добычу. Измотает, издергает, поплавок так и прыгает, а не утягивает. Наконец, провалился. Тут сердце екнуло - тащишь, а там захудалый пескаришка трепыхается.

А что у нас весной творилось! В рощах вокруг деревни, вдоль по речке, в палисадниках - кругом цветут черемуха, сирень. Запахи одурманивающие, головокружительные. Соловьи до одури заливаются по утрам и вечерам. Бывало, поздним майским вечером откроешь окно, облокотишься на подоконник - и долго вдыхаешь запах цветущей черемухи, слушаешь соловьиные трели, шум разлившейся Куруюлки. Часто в такие минуты в детской душе возникало что-то неземное, космическое.

По деревенской улице в мартовские дни текли ручьи. Мы с моими закадычными друзьями, Петькой Диденковым и Колькой Токаревым, их пропружали - помогали талой воде быстрее бежать по дороге, освобождая от "заторов", пускали по ним кораблики. Залезали на лабаз, грелись на солнце. По утрам с мальчишками выгоняли скотину на ближайшую гору, где уже цвел ковыль. А потом бежишь вниз по горе - дух захватывает, кажется, вот-вот взлетишь. Солнце всходит так величаво-торжественно, играя лучами в макушках деревьев. Деревня только-только просыпается. Петухи кричат, собаки лают. Где-то что-то стукнуло, ведро покатилось - далеко все слышно. Остановишься, прислушаешься - сколько кругом разных звуков жизни! Если слушать их внимательно, то это настоящая, завораживающая музыка, которая никогда не надоест. Конечно, в городе тоже много разного шума, но это звуки не живые, по большей части металлические - сигналы машин, скрежет трамвайных колес на поворотах. Кому-то, быть может, и они нравятся, но мне по душе сельский шум, живые звуки. И когда бывает очень трудно, совсем невмоготу, я вызываю в памяти звуки детства. И становится легче. Они помогают жить.

В этот свой последний приезд в деревню я ходил по тем же тропинкам, пил кристально чистую воду из многочисленных родников, бьющих там и сям в горах, вдыхал тот же воздух, что и в детстве. Мало что в природе изменилось. А вот в деревне перемены произошли разительные. Из моего детства я еще помню соломенные крыши изб, убогость сельского быта - ведь это был конец 50-х - начало 60-х годов прошлого века. Тот, кто читал повести Валентина Овечкина, других писателей-деревенщиков, знает, как тогда жила деревня - у колхозников были трудодни, они даже паспортов не имели. Теперь же в село пришла цивилизация, сельчане живут зажиточно. Далеко ушло то время. Осталось только в памяти звуками и запахами детства.


Номинация: «Мастер слова»
Опубликовано: газета «Республика Башкортостан» №214 (26698) от 5 ноября 2008 г.
Краткая аннотация:
"Мой друг, Колька" – это рассказ о том, как трое мальчиков-подростков предприняли дерзкую вылазку-поход в дальнюю деревню и  едва не заблудились в зимнюю пургу, буран и метель. Начинается рассказ с  размышлений  о том, что  у каждого человека в жизни должен быть друг. Друг настоящий, преданный, с которым ты дружишь с детства и дальше по жизни.  Друг, которому  ты можешь доверить самое сокровенное, который всегда выручит тебя в трудную минуту, никогда не предаст, разделит с тобой и радость, и горе.  А еще у каждого человека в жизни бывают какие-то приключения. Именно они составляют всю прелесть  наших воспоминаний. У автора материала тоже есть одно такое незабываемое приключение, которое  греет душу на протяжении всей его жизни, о котором он любит вспоминать, воскрешая в памяти каждую деталь  удивительного детского путешествия в зимний буранный день. "Мой друг, Колька" - рассказ об этом путешествии.



У каждого человека в жизни должен быть друг. Друг настоящий, преданный, с которым ты дружишь с детства и дальше по жизни. Друг, которому  ты можешь доверить самое сокровенное, который всегда выручит тебя в трудную минуту, никогда не предаст, разделит с тобой и радость, и горе. Великое счастье, если есть такой друг.  Тогда и жить легче.

       Мы с Колькой жили по соседству, росли в одном  дворе в далекой от больших столичных городов,  затерявшейся среди родниковых лесов и гор, небольшой деревеньке на самом юге нашего края. Горы были излюбленным местом наших с Колькой частых походов. Зимой мы ходили по ним на лыжах, скатываясь с вершин на неимоверной скорости, ранней весной по утрам выгоняли на горы, когда еще не наняли деревенского пастуха, домашнюю скотину, жгли  костры, летом ходили по ягоды. Долгими зимними вечерами, сидя на теплой русской печке, слушали рассказы стариков, сами травили разные байки, играли в карты, читали книжки.

Все свое счастливое, беззаботное и незабываемое детство, все школьные годы, проведенные на одной парте, все студенческие годы в Уфе мы с Колькой были неразлучны. Лишь один раз, на один год, мы расстались: он поступал в медицинский институт, я в университет на филологический факультет. Он поступил сразу, а я лишь со второго захода, поработав один год в школе.

В первый же день, когда я приехал поступать по второму разу, Колька потащил меня в кино. "Пойдем в "Идонос", - сказал он. Я подумал, что это фильм так называется. Когда мы пришли туда, я прочитал на здании вывеску "Кинотеатр "Йондоз". Теперь, когда я вижу прекрасный кафедральный собор Рождества Богородицы на улице Кирова, я всегда вспоминаю Кольку. Хорошо, что я не стал его тогда поправлять. Для меня это здание навсегда осталось "Идоносом".

На пятом курсе, после летней сессии, нас, выпускников БГУ, отправили в военные лагеря, в город Тоцк Оренбургской области, оттуда мы должны были вернуться уже лейтенантами и получить дипломы об окончании вуза. Для всех моих сокурсников возвращение из Тоцка было, наверное,  в ту пору самым радостным событием в их жизни. А для меня – черным. Приехав в Уфу, я узнал, что Колька в больнице. Тогда, в мае, перед отправкой в военные лагеря, на его свадьбе, я и подумать не мог, что с моим другом может что-то случиться. Они с Наташей были созданы друг для друга, оба светились от счастья: он в строгом темном костюме с цветочком в верхнем кармане пиджака, она - в фате и белом свадебном платье. Эту фотографию я до сих пор храню, как самую дорогую реликвию.

Я навестил его в больнице.  Ему уже ампутировали одну ногу, он был не похож на себя, очень худой, лицо в щетине. Он бодрился, не показывал виду, что неизлечимо болен, старался шутить, расспрашивал о военных лагерях… А через несколько дней его не стало.

В первые дни, после смерти Кольки, я даже не плакал, во мне будто что-то застыло, закаменело, я не хотел верить, что его уже больше нет. Однажды я проходил мимо кинотеатра "Йондоз", сразу вспомнив, как Колька назвал его "Идоносом". Я посмотрел на афишу. Фильм назывался "Мой друг, Колька". Когда фильм закончился, я не смог удержать рыданий – и не скрывал слез от людей. Я, как и герой фильма, потерял своего лучшего друга Кольку.

Повествование о моем друге детства, школьных и студенческих лет будет неполным, если не рассказать одну историю, связанную с его именем. Всего лишь одну из тех многочисленных, которые хранит память.

Это случилось зимой, в начале 60-х годов.  Мы с Колькой учились во втором классе.

В ту зиму стояли лютые морозы. Из-за них в школе часто отменяли занятия. Вот и в тот день мы не пошли в школу по причине сильного мороза. В школу  не пошли, а вот на улицу  высыпали всей гурьбой. Кататься  на лыжах нам вскоре надоело. И у Кольки вдруг в голове возник дерзкий план: сходить в гости к его дедушке Илье, который жил в деревне Бармак. Эта идея нам понравилась, и мы с Колькой стали искать добровольцев-попутчиков: все-таки, нам было по восемь лет, и идти в Бармак  вдвоем было боязно. Добровольцев мы не нашли. Колька предложил уговорить моего брата, который был на два года старше нас.  Ильдар, не долго думая,  одобрил наш план, и мы отправились в путь.

По словам Кольки, деревня Бармак была совсем близко, вон за той горой. Скорым лыжным шагом мы дошли до этой горы, перевалили ее, но никакого Бармака за ней не оказалось. Колька почесал затылок и сказал, что ошибся, наверное, деревня деда Ильи вон за той горой. И мы двинулись дальше.

 Между тем, время уже клонилось к вечеру: зимний день короток, сумерки спускаются быстро. А тут еще поднялся ветер, запуржило, замело - начинался буран. Мы уже и третью гору перевалили, а Бармака все не было видно. В голове начали появляться всякие нехорошие мысли: а ну как не дойдем до Бармака, а вдруг заблудились. Я начал выговаривать Кольке: мол, вот, сбил с панталыку, не знает даже, где дед Илья живет, а втянул нас в эту авантюру. Ильдар, как старший, подбадривал нас, подгонял: давайте,  давайте, быстрее шагайте, мы обязательно дойдем до Бармака, я знаю дорогу, совсем немного уже осталось. Своей уверенностью он заразил нас, и мы пошагали быстрее, потому что становилось уже совсем темно, а буран все усиливался.

Не знаю, сколько мы еще шли, но каким-то чудом нам все же удалось выйти из горно-лесного массива на открытое поле. Вдали, в зимних сумерках показались огоньки - то был долгожданный, тот самый злополучный Бармак, в котором жил Колькин дедушка.  

Когда мы ввалились в дом деда Ильи, все, кто там был: его дочь тетя Клава, зашедшая в гости соседка - так и обомлели. Они долго не могли поверить, что эти трое пацанов преодолели 25 километров зимней дороги, пролегающей от нашей деревни  до Бармака через леса и горы. Немного придя в себя, дед Илья и тетя Клава стали нас расспрашивать: как мы решились выйти в дорогу в такую погоду, знают ли родители, что мы ушли в Бармак? Пришлось честно признаться, что родителям мы ничего не сказали. Тетя Клава всплеснула руками и стала нас ругать: ах вы такие-сякие, разве ж можно уходить из дома, ничего не сказав родителям, да еще так далеко, да еще в такой буран. Мы стали оправдываться: с утра солнце светило, погода была хорошая, кто же знал, что она так переменится, мы ведь надеялись обернуться за день. Тетя Клава с соседкой побежали  в бригадный дом, звонить нашим родителям, предупредить, чтобы не волновались. Пришли они расстроенные: связи с Кужанаком не было.

А тем временем там, в Кужанаке, наши  родители сходили с ума. Буран разыгрался не на шутку. На дворе уже ночь, а детей все нет. Пошли по домам расспрашивать всех подряд мальчишек, не видел ли кто нас. Один из тех пацанов, кого мы уговаривали в попутчики, сказал, что мы, кажется, собирались идти в Бармак.

Всю ночь наши родители, ясное дело, не спали, не могли дождаться утра. Утром Колькин отец, Петр Ильич, запряг в сани лучшего колхозного жеребца Шайдуллу и помчался в Бармак. Увидев нас живыми и невредимыми, он, конечно, обрадовался, но решил проучить нас, дабы впредь было неповадно совершать такие необдуманные поступки. Первым делом,  выстроил всех троих в доме лицом к стене, приказал снять штаны и хорошенько отстегал наши оголенные попы. Наказание на этом не закончилось. После обеда мы оделись и вышли на  улицу. Дед Илья уже запряг в сани резвого Шайдуллу. Мы подумали, что сядем в сани и поедем, но не тут то было. Петр Ильич велел нам надеть лыжи и  следовать за санями. Так мы и бежали до самого дома, изредка останавливаясь отдохнуть.

Много воды утекло с тех пор, как случилось это наше буранное, почти полувековой давности, путешествие. Давно нет в живых моего друга детства Кольки. Нет уже и моего старшего брата, ликвидатора Чернобыльской аварии, работавшего в те страшные апрельские дни 1986 года в самом пекле разрушавшегося атомного реактора - лучевая болезнь унесла его в 50 с не большим лет. Нет ни деда Ильи, ни тети Клавы. Нет уже и родителей моих.

Из всех участников этой истории жив сегодня один Петр Ильич. В этом году ему исполнилось 80 лет. Он еще бодр и полон сил. В Кужанаке у меня, кроме Петра Ильича и его супруги, добрейшей Александры Максимовны, тети Шуры, никого не осталось. Они мне вместо родителей - когда умер Коля, я стал им как сын. Изредка, один раз в несколько лет, я приезжаю в родную деревню, к Петру Ильичу. И каждый раз мы с ним вспоминаем тот наш поход в Бармак. Вспоминаем потому, что ему надо поговорить о своем сыне, а мне - о моем  друге Кольке.