Ф.И.О.: Климков Олег Григорьевич

Возраст: 36 лет

Место работы: журнал «Pride»

Номинации:
Климков Олег
«За верность теме»









Номинация: «За верность теме»
Опубликовано: журнал «Pride», № 2 (4) март 2008
г.
Краткая аннотация:
Военная история Отечества
В данной статье автор указывает на факты, говорящие о наличии наступательных планов командования русской армией перед войной 1812 года. Затронуты вопросы предвоенного размещения войск, предвоенной организации русской армии.



Даже не знаю, с чего начать.

Может быть, с недоумения на уроках истории в средней школе?

В самом деле. Если возьмете на себя труд перечитать учебник по данному предмету, уверяю — вас тоже охватит тягостное недоумение. Нападение на нашу страну всегда оказывается внезапным, а сама она — ни сном, ни духом не ведающей о коварных замыслах «немирного соседа». Просто исключительная беспросветность какая-то, выправляемая через небывалый народный героизм и жертвы. Для примера, возьмем хотя бы Отечественную войну 1812 года.

Читаешь — и поражаешься.

Потому что в 1809 году, после невероятно красивого по замыслу и исполнению броска русской армии через льды Ботнического залива, была победно завершена война с Швецией.

И с этого момента Россия стала готовиться к войне с Наполеоном.

Готовились серьезно. От новых образцов ружей и снаряжения до новых структур дивизий и корпусов. От увеличения численности армии до заключения союзных договоров. Военный бюджет во время мира едва ли не превысил таковой во времена недавних кровопролитных кампаний 1805 и 1806 года. Новые магазины (военные имущественные и продовольственные склады), артиллерийские парки, развернутые для снабжения армии боеприпасами, рекрутские депо для пополнения войск — все это и многое другое было создано за неполные три года под руководством Аракчеева и Барклая-де-Толли. Что поразительно — это было сделано в условиях финансового и экономического кризиса, напрямую связанного с условиями Тильзитского мира и присоединением Российской Империи к системе континентальной блокады Англии. Да еще Россия вела затяжную войну с Турцией на Дунае.

То есть к войне готовились с полным напряжением сил. Разумеется, составлялись и ее планы. А читая работы, посвященные кампании 1812 года, невольно приходишь к выводу, что руководство страны творило исключительно глупости.

В самом деле, войска были размещены вблизи границы, причем неоднократно встречал отзывы об их расположении как о «кордонном». То есть таком, которое все прикрывает, но ни от чего не защищает. И когда война началась, русским осталось только отходить, ведя жестокие арьергардные бои с превосходящими силами Наполеона.

А ведь это странно. Армию возглавляли опытные и способные командиры. Возможно, они уступали Наполеону в тактике. Возможно. Но вот что на голову превосходили его в стратегии — это очевидно.

Почему я так считаю? Да потому, что через два года русская армия прошла парадным маршем по улицам Парижа. А политический и военный гений всех времен и народов, император Наполеон I Бонапарт отправился в ссылку на Эльбу.

Так давайте же зададим себе вопрос: к какой войне готовилась Россия? И единственный возможный ответ будет — к войне наступательной.

Чу! Слышу уже вопль души любителей отечественной истории. Опять суворовщина! Опять Россия — агрессор мирового масштаба! Ну ладно, пусть не мирового, пусть европейского…

Ну, во-первых, начиная с Петра I и до1812 года Россия не воевала с внешними врагами на своей территории. Во-вторых, возьмите карты и внимательным оком окиньте земли, приобретенные Россией за XVII и XIII век. Это к вопросу о  миролюбии.

Ну и главное.

Есть два способа защиты страны. Вариант первый. На границе выстраиваем мощные укрепления, войска распределяем вдоль них, готовим оборонительные рубежи второго, а то и третьего эшелона. Склады, важные в военном отношении объекты промышленности создаем в глубине страны. Так собиралась в 1940 году защищаться Франция. Вариант второй. Сами наносим удар по вражеским войскам и ведем боевые действия на территории противника. Именно так действовал Израиль в 1967-м.

Результаты того и другого известны.

Вернемся к нашей теме. И особенно пристальное внимание обратим на 2-ю Западную армию. Почему именно на нее? Почему не на 1-ю Западную, где главнокомандующий, военный министр Барклай-де-Толли, где императорская ставка и императорская гвардия, собранная в V пехотный, он же резервный, он же гвардейский корпус под командой цесаревича Константина?

Потому что 2-я Западная — необычная армия. В ней всего два пехотных корпуса, один кавалерийский и казачий отряд из 9 полков. Это немного. В ней самые молодые и успешные командиры дивизий и корпусов, даже на фоне невероятно молодого командного состава того времени. Например, командир VII пехотного корпуса генерал-лейтенант Николай Раевский, начавший военную службу в 17 лет прапорщиком и уже в 21 год получивший чин полковника, а звание генерал-лейтенанта — в 37. Во главе армии — один из самых опытных, талантливых и самый «атакующий» из российских генералов — Багратион.

Особенный интерес вызывает VIII пехотный корпус, состоящий из 2-й гренадерской, 2-й сводно-гренадерской и 2-й кирасирской дивизий. Напомню, что гренадеры — это не обычная (пусть и очень хорошая) пехота. Гренадеры — это элита. И кирасиры — тоже элита. Кирасир защищен прочной кирасой. Кирасира вооружают не легкой саблей, а тяжелым палашом. Но и помимо палаша есть чем воевать — у каждого ружье на перевязи и пара пистолетов у седла. Чтобы нести вес всадника и снаряжения ему дают могучего коня. И главное. Кирасиры действуют только большими, плотными построениями. Их задача — врага сокрушить, по полю боя раскидать, разорвать в клочья кровавые строй вражеский и в землю втоптать.

Другими словами, VIII пехотный корпус генерал-лейтенанта Бороздина — это элитное ударное соединение. В нем 60 орудий, 22 батальона отборной пехоты и 5 кирасирских полков. Располагался корпус у Волковыска, практически на границе с Польшей. А буквально следом за ним, у Зельвы, — 4-й резервный кавалерийский корпус генерал-майора Сиверса. Все логично: наступление пехотного корпуса будет поддержано кавалерией.

Дислокация 2-й Западной армии тоже вызывает удивление. К югу и востоку — Пинские болота. Пройти их можно. Но не армией, с обозами и артиллерией. Дорог мало, а рек — много. В результате, 2-я Западная в самом начале войны едва не была отрезана корпусами Даву и Жерома Бонапарта. Зачем загонять в белорусские болота отборную пехоту и отборную кавалерию? Есть зачем. Потому что впереди — герцогство Варшавское и Варшава. Поэтому во 2-й Западной армии — две саперные и минерная роты. Это тоже элита, но другого рода. Она вражеский строй палашами на части не рвет. Их работа тихая… вначале. Шум будет потом, когда крепостные стены взлетят на воздух.

Расположение частей русской армии накануне войны 1812 года — тема интересная, но рассматривать ее здесь в полном объеме нет возможности. Поэтому позволю себе привести мнение генерала Ермолова, перед войной — командира Гвардейской пехотной дивизии, впоследствии — начальника штаба 1-й Западной армии: «В настоящее время (1812) казалось все приуготовленным со стороны нашей к войне наступательной…»

А вот «Воспоминания» генерал-лейтенанта А. И. Михайловского-Данилевского, первого отечественного официального историографа войны 1812 года: «Император Александр решил считать отказ Наполеона очистить Пруссию и Померанию за объявление войны и в этом случае действовать наступательно; по выработанному плану русские войска должны были выступить за границу, переправясь через Неман в Олите, Мерече и Гродно…»

Так почему же война началась не так, как планировало ее российское командование? А потому, что 2 марта 1812 года был заключен франко-австрийский союзный договор.

И я продолжу оборванную мною цитату: «…как перемена в политике Австрии принудила изменить предположенный способ ведения войны и перейти к действиям оборонительным».

Видимо, у Александра I были основания считать, что наступление все же возможно. Поэтому два месяца с момента прибытия императора к штабу 1-й Западной армии в Вильно войска оставались в готовности к нему.

Существовала еще одна веская причина планировать именно наступление: армия, собранная Наполеоном для войны с Россией, была ненадежна. Собственно французским в ней было меньшинство. Немецкие контингенты, судя по воспоминаниям жителей Литвы и России, набирались правителями Рейнского союза по принципу «Возьми себе Боже, что нам негоже». Из всяческой «сволочи», говоря в терминах того бурного времени. И хорошо воевать они не будут. Но есть и еще один момент.

Давайте достанем из шкафа кивер, наденем, вскинем на плечи ранец (тяжелый!) да посмотрим взглядом немецким на открывающуюся нам в наступающей Великой армии перспективу. Перспектива, надо сказать, безрадостная.

Французов мы не любим. Может, не до такой степени, как испанцы, которые готовы в глотки им вцепиться при первой возможности, но тоже сильно. И есть за что. Уже шесть лет Бонапарт разоряет и грабит германские земли. Не только напрямую — войной, поборами и реквизицией. Не устает он это делать и во время мира, ограничивая торговлю, навязывая таможенные пошлины, но главное — это континентальная блокада. То, что немцев гонят на войну с Россией, любви тоже не добавляет. Но куда деваться? С бивака ночью — да в кусты? Так тоже делали. Война еще не началась, войска идут по территории «союзной» Пруссии, а Наполен уже озабочен вернуть в строй 30 000 отставших и мародеров. Но вообще бежать особо некуда — поймают и вернут в строй, в лучшем случае. А в худшем — расстреляют.

Перейти на сторону русских? Хорошо бы, да где они? Регулярная армия отходит, к казакам попадать не хочется… А уйти в свободный поиск — возможности нет. Вокруг армии, как мухи возле дохлого удава, вьются и разъезды, и партии фуражиров. Да и жрать, чтобы перелесками скитаться, попросту нечего. А потому немцы, зубы стиснув, шагают… пока. До первой возможности.

Возможностей им, к сожалению, летом 1812 года предоставлялось не много. Помимо отступления русской армии, одна из причин — кротость и незлобивость русских мужиков, коя от всех безобразий военного времени достигала такого градуса, что даже русским в военных мундирах в села вдоль Смоленской дороги показываться было опасно.

«Даже места, не прикосновенные неприятелем, немало представляли нам препятствий… В каждом селении ворота были заперты; при них стояли стар и млад с вилами, кольями, топорами и некоторые из них с огнестрельным оружием. К каждому селению один из нас принужден был подъезжать и говорить жителям, что мы русские, что мы пришли на помощь к ним и на защиту православныя церкви. Часто ответом нам был выстрел или пущенный с размаха топор, от ударов коих судьба спасла нас». Это не немец, это Денис Давыдов пишет в своем «Дневнике партизанских действий». В каких именно выражениях бравые гусары объясняли жителям, что они не французы, а совсем даже наоборот, особенно после свиста картечи из гвоздей над кивером, сами можете представить.

А вот если русская армия наступает, дело принимает другой оборот. Так, в январе 1812 года на сторону русских перешел прусский корпус генерала Йорка. Пруссия на тот момент еще была оккупирована французскими гарнизонами. Еще ничего не было решено. Но тем не менее, по свидетельству фон Клаузевица, «среди прусских войск известие о заключении конвенции было принято с величайшим восторгом».

Кстати, в России перед войной 1812 года — чисто случайно разумеется — оказалось очень много прусских офицеров. Поэтому уже в 1810 году Александр I создает Русско-германский легион, который «предполагалось пополнять… перебежчиками из германских войск»(Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона, Петербург, 1890–1907 г.) . Его формирование было закончено в декабре 1812 года.

Не надо думать, что только пруссаки переходили к русским. Переходили и испанцы, и итальянцы. Просто пруссаков и немцев в армии Наполеона было больше — вот и к русским их перешло больше.

Не знаю, ложились ли на стол Александра I донесения о состоянии французской армии раньше, чем на стол Наполеона, но если и нет, то информацию о ней он получал из тех же источников.

Давайте откроем энциклопедический словарь «Наполеоновские войны 1799–1815» и посмотрим, что же там пишут об Александре Ивановиче Чернышеве. Жизнь у него была бурная и насыщенная. «С января 1810 года — военный агент в Париже… Создал разветвленную разведсеть во Франции. Через Ш. М. Талейрана получил ценнейшие сведения о французской армии, в т. ч. мобилизационные планы, общую роспись войск Франции и ее союзников… Через подкупленного писца Военного министерства М. Мишеля Ч. получал копии росписи раньше, чем они представлялись Наполеону».

Чернышев действовал во Франции до февраля 1812 года. Надо полагать, русская военная разведка отправила в Париж не его одного. А вот французская разведка так успешно и плодотворно работать в России вряд ли могла. В конце-концов, русских, в совершенстве владеющих французским, в те времена было значительно больше, нежели французов, владеющих русским. Кроме того, тайная полиция у Александра I свое дело знала.

Кстати. О разведке. Академик Тарле в своем «Нашествии Наполеона в Россию» приводит интересные факты, касающиеся разразившегося во Франции хлебного кризиса. Затруднения с продовольствием задержали начало наполеоновского похода на Россию. Конечно, трудно сказать, были ли они результатом работы русской или английской резидентуры. Но и исключать этого нельзя. Свидетелями хорошо организованного продовольственного кризиса в эпоху перестройки мы с вами были относительно недавно.

Если же учесть что уже шесть долгих лет в Испании шла кровопролитная резня между испанцами в союзе с англичанами и французской армией и Наполеон был вынужден держать там 300 тысяч солдат, если учесть что в 1811 году русские войска смогли решительно переломить в свою пользу ход войны с Турцией и уже в апреле 1812 были подписаны предварительные пункты мирного договора, высвобождавшего для борьбы с Наполеоном Дунайскую армию, то надо признать — у Александра I были очень веские причины до последней возможности готовить именно наступление.

Говоря об Отечественной войне 1812 года, среди полководцев и политиков тех бурных лет мы вспоминаем Кутузова и Багратиона, Мюрата и Нея, Наполеона и Талейрана, Меттерниха и Веллингтона…

Но мы забываем про выдающегося стратега. Лидера, которого в наше время назвали бы «харизматическим». Тонкого и умелого политика. Мы забываем про императора Александра. Подписывая Тильзитский мир, после страшного поражения русской армии под Фридландом, он знал, что война с империей Наполеона будет. И  назначая Барклая-де-Толли военным министром в январе 1810 года он знал, что война эта закончится победным маршем русской армии по бульварам Парижа. И сделал все, от него зависящее, чтобы она закончилась именно так.

Нас долго приучали считать себя и своих национальных лидеров людьми, плывущими в волнах случайностей, живущими на авось, которые если и способны что-то совершить — то не по своей воле и исключительно с надрывом и героическими усилиями. Людьми, от которых ничего не зависит.

И, как мне кажется, пора уже от этой идеи избавляться.


Номинация: «За верность теме»
Опубликовано:
журнал «Pride», № 102 (12) ноябрь 2008 г.
Краткая аннотация:
Военная история Отечества
Статья посвящена адмиралу Чичагову, командующему Дунайской армией в войне 1812 года. Изложены основные факты его биографии, кратко рассматриваются вопросы его руководства войсками в битве при Березине, указывается на явно неадекватную оценку действий Чичагова фельдмаршалом Кутузовым и придворными кругами того времени.


Героев у нас любят. Лучше, если посмертно. И высочайше назначенных. Но иногда бывает наоборот. Иногда назначают ответственным. То есть выбирают в качестве козла отпущения власти перед так называемым общественным мнением. Тут, конечно, лучше, чтобы назначенный был живой. На момент назначения.

Вот погиб генерал Милорадович от рук декабристов Каховского и Оболенского на Сенатской площади — и стал высочайше назначенным героем, павшим за Бога, Царя (конкретно Николая I) и Отечество, а о фактически совершенном военном перевороте в пользу цесаревича Константина вспоминают только историки.

А Барклая-де-Толли общественное мнение назначило предателем. В калужском доме, где он останавливался после Бородинского сражения, «благодарные» жители выхлестали ему стекла. Надо отдать должное Александру I — в обстановке, когда высший свет вопил на разные голоса и истерически настроенные дамы в салонах падали в обмороки, своего военного министра он не сдал, хотя на уступку в виде назначения главнокомандующим над объединенными 1-й и 2-й западными армиями Кутузова пойти был вынужден.

Адмиралу Чичагову повезло меньше.

Служить он начал в 14 лет. Адъютант у своего отца, адмирала Василия Яковлевича Чичагова. После сражения в 1790 году со шведами в Ревельской бухте, когда русская эскадра приняла бой с двукратно превосходящими силами противника стоя на мертвом якоре и вышла победителем, флаг-капитан, командир корабля «Ростиславль» Павел Васильевич Чичагов становится георгиевским кавалером 4-й степени. В 25 лет. За сражение в Выборгской губе — звание капитана 1-го ранга и золотая шпага из рук Екатерины Великой.

За службу при Павле I — орден Анны 2-й степени «за отличное управление кораблем и командой»; ссылка в деревню к отцу под надзор и заключение в Петропавловскую крепость — по клеветническому доносу; командование эскадрой и участие в совместных англо-российских десантах у острова Тексель и берегов Голландии с последующей наградой от британского монарха; оскорбительное запрещение жениться на любимой женщине — и разрешение с возвратом из опалы и повышением в чине. А еще черная зависть сослуживцев, доносы, откровенная клевета.

1801 год. На троне «венценосный ангел» Александр I. И стремительный взлет карьеры Чичагова. Уже в ноябре 1802 он становится вице-адмиралом, в декабре — заместителем морского министра. В 1807 — звание полного адмирала и назначение на должность морского министра, а до того, в 1805, — место в Сенате и Государственном совете. Можно с уверенностью сказать, что Чичагов был членом команды Александра I, таким же, как Барклай-де-Толли, Аракчеев, Сперанский… Причем одним из самых близких и доверенных — даже выйдя в отставку в 1811 году, после смерти жены, Чичагов пребывает при императоре в качестве генерал-адьютанта и видится с ним каждый день.

В апреле 1812 года Чичагов получает назначение на должность командующего Дунайской армией. Фактически своим рескриптом Александр I делает его наместником на юге России: помимо армии в его распоряжении Черноморский флот, военная и гражданская администрация княжеств Валахии и Молдавии и всех стран, «кои могут быть заняты сухопутными и морскими силами, Вам вверенными». Назначен же Чичагов был вместо Кутузова и по прибытии на место обнаружил, как деликатно выражались авторы того времени, последствия «злоупотреблений» Михаила Илларионовича и его окружения. Попросту говоря, термин «распил отката» в первой половине XIX века еще не употреблялся, но действие, им описываемое, производилось часто и помногу. В данном случае речь шла о суммах, исчисляемых миллионами рублей — тех рублей, что были куда весомее нынешних.

«Три месяца потребовалось Чичагову, чтобы навести должный порядок в зоне своей ответственности, укрепить воинскую дисциплину, подорвать устои коррупции, сократить на две трети подати, изымаемые с населения, добиться значительного пополнения армейской кассы за счет таможенных поступлений» (В. А. Юлин, ««Адмирал П. В. Чичагов — истинный патриот Отечества…»). Переброска же Дунайской армии на западные границы России убедительно доказывает высокие качества адмирала как полководца. «Никогда и никто не испытывал той живейшей радости, какую изведали мы, узнав о приближении армии адмирала Чичагова. Должно признаться, что единственно редким достоинствам этого генерала принадлежала заслуга прибытия к нам на помощь с такою удивительною быстротою, без остановок перед препятствиями, которые ему пришлось преодолеть, как, например, переправы через реки, сделавшиеся опасными вследствие разливов; в короткий промежуток времени он совершил длиннейший путь из Бухареста в Луково», — писал генерал-майор Чаплиц, командир 8-й кавалерийской дивизии 3-й Резервной армии.

Надо думать, подробный и обстоятельный доклад о состоянии дел вкупе с поспешным заключением Бессарабского мира на куда более легких для Турции условиях, чем предполагал император, и послужили причиной очередной опалы Кутузова, откуда его впоследствии (не в первый раз) извлечет чья-то невидимая широкой публике, но мощная рука.

Вот, не могу пройти мимо Кутузова. Меня всегда поражал его гений — как военный, так и дипломатический. Надо сказать, редчайшее сочетание. В самом деле, Кутузов подписывает Бухарестский мирный договор с Турцией. А впоследствии, став главнокомандующим, получает персональный запрет Александра I на ведение любых переговоров с Наполеоном, что, кстати, противоречило уставу — главнокомандующий имел законное право заключать перемирие. Видимо, императора смущала тяга Кутузова к дипломатической деятельности. На фоне этого упоминания историков о нежелании Кутузова вести войну с Наполеоном за пределами России выглядят весьма интересно. Ну представьте себе: 1944 год, войска СССР стоят на границе Германии, а маршал Жуков не хочет, видите ли, двигаться дальше… Бред! Военный должен выполнять те цели, которые перед ним ставят политики. В противном случае он лишается погон — зачастую вместе с головой. Ни Багратион, ни Барклай-де-Толли, ни Веллигтон, да ни один полководец той эпохи не дали повода сказать, что они чего-то такого хотели или не хотели, что расходилось с целями политических лидеров их стран. А вот Кутузов тут выглядит не исключением, но просто явлением совершенно другого порядка. Так и хочется спросить: кто же стоял за ним?

Как бы то ни было, получив план действий по разгрому армии Наполеона, вторгшейся в пределы России, Кутузов высказал с ним полное согласие. План предполагал окружение двумя армиями — Главной, под командованием Кутузова, и Дунайской, под командованием Чичагова, и корпуса Витгенштейна, прикрывавшего Рижское направление, войска Наполеона в районе Березины и последующее полное его уничтожение. Критику этого плана со знанием дела выполнил Лев Толстой в романе «Война и мир». Не поленитесь, перечитайте. Ветеран Крымской войны, кадровый офицер знал, о чем писал.

Тем не менее Чичагов попытался сделать невозможное. Он единственный, кто со своими войсками прибыл в нужное место в то время, когда это предусматривалось планом, разработанным в Петербурге. Кутузов же позволил Наполеону оторваться от преследующей его Главной армии на четыре дневных перехода. Нет, конечно, это не саботаж — армия, преследующая французов своим знаменитым фланговым маршем, двигалась в ничуть не лучших условиях чем противник, ее солдаты также терпели голод, холод, получали раны и гибли в боях… Но зачем отправлять Чичагову сообщения, помеченные задним числом? Зачем заявлять, что твои войска преследуют противника по пятам? «Кутузов… избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился во все время значительно позади. Это не помешало ему, однако, извещать Чичагова о появлении своем на хвосте неприятельских войск. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу; Чичагов делал не раз весьма строгие выговоры курьерам, отвечавшим ему, что они, будучи посланы из главной квартиры гораздо позднее чисел, выставленных в предписаниях, прибыли к нему в свое время», — свидетельствует Денис Давыдов в своем «Дневнике партизанских действий…».

Что же случилось на Березине? Из-за чего блестящий адмирал, один из ближайших соратников Александра I ныне удостоен лишь нескольких неодобрительных строчек в энциклопедиях?

Чичагов, авангард которого захватил единственную переправу у Борисова, но был отброшен корпусом Удино на правый берег Березины, решил что Наполеон будет прорываться к Минску на соединение с корпусами Шварценберга и Ренье. Эти корпуса сдерживал заслон, выделенный из армии адмирала, таким образом, на Березину он привел лишь 38 тысяч человек. Большая часть этих войск была сосредоточена южнее Борисова, прикрывая Минское направление. Почему? Слово Арману де Коленкуру. «…Император мечтал занять позиции за Березиной, считая, что минские склады дадут ему возможность вновь собрать и прокормить армию… он узнал об эвакуации нашими войсками Минска, который был занят… авангардом адмирала Чичагова… Император, потеряв вместе с Минском все свои склады, все средства, с помощью которых он после Смоленска рассчитывал вновь собрать и реорганизовать армию, на один момент был ошеломлен этим известием», — пишет он в своих «Мемуарах…».

В месте возможной переправы у Студенки был оставлен для наблюдения отряд генерала Корнилова. И именно там Наполеон решил преодолеть Березину, выбрав вместо минского направления кратчайший путь на Вильно. Это было вынужденное решение. «Ему выгоднее было направление на Минск, но более необходим был кратчайший путь…», — сообщает в своих «Записках…» А. П. Ермолов. Отряд Корнилова и подоспевший ему на помощь отряд генерала Чаплица не имели достаточно сил, чтобы воспрепятствовать переправе. Имевшуюся конницу нельзя было использовать в полной мере из-за пересеченной местности, а основные силы Дунайской армии и корпус Витгенштейна подошли слишком поздно. Не удалось также разрушить Зембинское дефиле — систему мостов и гатей, пройдя через которые можно было попасть на большую дорогу из Минска в Вильно. Это, как и перемещение основных сил Дунайской армии к Игумену, считается крупным просчетом Чичагова. Но вот что писал по поводу разрушения гатей Д. В. Давыдов: «Если б оно удалось, Наполеон нашелся бы вынужденным обратиться на Минск, которым бы вскоре неминуемо овладел. Овладение этим городом было для нас и для французов делом первостепенной важности; здесь были найдены нами богатые магазины с запасами, привезенными из Франции, которыми наша армия воспользовалась. Наполеон, овладев Минском, мог бы здесь остановиться и дать время своим войскам сосредоточиться и отдохнуть. Князь Кутузов, не желая, вероятно, подвергать случайностям исход кампании, принявшей для нас столь благоприятный оборот, и постоянно опасавшийся даже близкого соседства с Наполеоном и его гвардиею, не решился бы, без сомнения, его здесь атаковать. Неизвестно, какой бы в этом случае оборот приняли дела…»

Наполеону удалось перейти Березину и даже сохранить какое-то подобие армии. Но это уже была агония смертельно раненого зверя. «…Наполеон… располагал на Березине 30 000 человек… Через 3 дня после переправы… следовательно, через 6 дней спустя после 26 ноября, эти 30 000 человек снова растаяли до 9 000…» (Карл фон Клаузевиц, «1812 год»). Французы потеряли практически всю артиллерию и обозы. Кроме того, на переправе погибли многие следовавшие за войсками гражданские лица, отставшие и раненые. Но Наполеону удалось уйти.

И после этого разгрома, устроенного войсками Чичагова и Витгенштейна, началось самое интересное. Слово генералу Ермолову: «Проходя с отрядом моим по большой дороге на Вильну, на ночлег приехал неожиданно князь Кутузов… Немедленно явился я к нему, и продолжительны были расспросы его о сражении при Березине. Я успел объяснить ему, что адмирал Чичагов не столько виноват, как многие представить его желают. Не извинил я сделанной ошибки движением к Игумену; не скрыл равномерно и графу Витгенштейну принадлежавших. Легко мог я заметить, до какой степени простиралось нерасположение его к адмиралу. Не понравилось ему, что я смел оправдывать его. Но в звании моем неловко было решительно пренебречь моими показаниями, и князь Кутузов не предпринял склонить меня понимать иначе то, что я видел собственными глазами. Он принял на себя вид чрезвычайно довольного тем, что узнал истину и уверял (хотя не уверил), что совсем другими глазами будет смотреть на адмирала, но что доселе готов был встретиться с ним неприятным образом. Он приказал мне представить после записку о действиях при Березине, но чтобы никто не знал о том». Дальнейшую судьбу этой записки можно найти в «Дневнике партизанских действий…» Д. В. Давыдова: «Эта записка, переданная князю вскоре после того и значительно оправдывавшая Чичагова, была, вероятно, умышленно затеряна светлейшим».

Кутузов прекрасно понимал, что необходимо указать виновного в том, что высочайше утвержденный план не был реализован полностью. В противном случае виновным назначат его самого — в отношении к нему Александра I сомневаться не приходилось. В. А. Юлин, на работу которого я уже ссылался, считает, что «…поскольку Чичагов был выдвиженцем царя, то, компрометируя адмирала, Кутузов тем самым „наносил удар“ и по Александру I. В этом, видимо, и состояла суть задуманной Кутузовым интриги».

В отношении адмирала была развернута такая же по целям и средствам кампания, как незадолго до того в отношении Барклая-де-Толли. Его обвиняли в предательстве, в неумении управлять войсками. Высказанные в защиту Чичагова доводы Давыдова, Ермолова, Чаплица, генерал-лейтенанта Воронцова, флигель-адъютанта Александра I Федора Орлова и других услышаны не были. Кому-то было очень нужно ошельмовать и вывести из игры честного, способного и верного Александру I человека. У императора не было претензий к командующему Дунайской армией, зато были у так называемого общественного мнения. И с ним адмирал бороться не смог. В 1813 году он подал в отставку. Александр I заменил его Барклаем-де-Толли, сделав своего рода политическую рокировку. А Чичагов покинул Россию и более уже не вернулся. Свою кончину он встретил во Франции — ослепший, всеми забытый, лишенный Николаем I всех чинов и владений. Такова была расплата за честное выполнение своего долга и службу России.

Когда тебе, дорогой читатель, в очередной раз предложат «виновного во всем», когда «общественное», хорошо управляемое мнение попытается навязать тебе выгодную кому-то точку зрения — не торопись соглашаться с миллионами леммингов. Возможно, история повторяется снова.

В статье были использованы материалы интернет-проекта «1812 год»: www.1812.ru


Номинация: «За верность теме»
Опубликовано: журнал «Pride», № 1 (14) январь — февраль 2009
Краткая аннотация:
Военная история Отечества
Статья рассматривает причины поражения России в Восточной войне. Автор считает, что основными из них были не отсутствие парового флота и нарезного оружия, а глубокий кадровый кризис в среде высшего военного командования, сложившийся в результате внутренней политики Николая I.


В 1856 году в Париже был заключен мирный договор, положивший конец Восточной войне (мы ее знаем больше как Крымскую). Он лишал Россию права содержать военный флот на Черном море, а также крепости и арсеналы на его побережье. В России этот мир воспринимался как пощечина, как национальный позор. Никогда ни до того, ни после, вплоть до Брестского мирного договора 1918 года, страна подобного унижения не испытывала…

Что мы помним об этой войне? Сразу всплывает в голове Левша, в уста которого Лесков вложил бессмертное «Англичане-то ружья кирпичом не чистят!», во-вторую очередь — нехватка тех самых нарезных ружей в армии, в третью — отсутствие паровых судов в российском флоте.

И рисуется в воображении ужасающая картина: огромная союзная англо-французская армада, закрывающая горизонт дымами чуть ли не броненосцев, высаживает в Крыму необозримую армию. Падают русские солдаты и матросы, сраженные винтовочными залпами с недосягаемой для их «самого тяжелого и неудобного из всех ружья» (это не я говорю, это Ф. Энгельс) дистанции. И начинаешь радоваться: да ведь не так уж плохо, с учетом названных причин, закончилась война для России…

Ну а теперь давайте эту картинку поправим. Потому что она очень далека от действительности.

Вышеупомянутые причины родились из необходимости срочно дать объяснение: как случилось, что, имея миллионную армию и мощный военный флот, в войне на собственной территории страна потерпела поражение? Почему черноморские моряки топили собственные суда в гавани Севастополя и шли умирать на суше? Кто в этом виноват и что с ним надо сделать?

Честного ответа император Александр II своим подданным дать не мог.

«Наше несчастье в том, что мы не можем сказать стране, что эта война была начата нелепым образом, благодаря бестактному и незаконному поступку, — занятию княжеств, что война велась дурно, что страна не была к ней подготовлена, что не было ни оружия, ни снарядов, что все отрасли администрации плохо организованы, что наши финансы истощены, что наша политика уже давно была на ложном пути и что все это привело нас к тому положению, в котором мы теперь находимся. Мы ничего не можем сказать, мы можем только молчать». Этот ответ императрицы Марии Александровны, процитированный Е. В. Тарле в работе «Крымская война», после весьма откровенного разговора занесла в свой дневник ее фрейлина А. Ф. Тютчева.

Сказать это своему народу означало начать в стране революцию. На такое, даже при всей ненависти к помещичье-бюрократическому сословию, Александр II пойти не решился.

И родилась следующая конструкция. Да, мы проиграли войну. Проиграли, потому что наш противник владел более совершенным оружием, которого у нас не хватало, и из-за этого мы несли огромные потери, и более совершенными кораблями, которых у нас тем более не хватало (что было до некоторой степени правдой), что не дало нам возможности разгромить врага на море. Но наши солдаты, матросы и офицеры воевали отлично (и это было правдой), сделав все, что могли, при некоторых недочетах высшего армейского командования (и это правда, но сильно смягченная). Мы проиграли войну, но проиграли ее с честью. Мы учтем все это и исправим. Мы снова станем ведущей мировой державой. Мы вернем Андреевский флаг на рейд Севастополя.

В то тяжелое для страны время Александр II сказал то, что был должен. И русский народ это принял. Слишком тяжелым оказался удар.

Четверть века правления Николая I были как сон. В этом сне Российская империя была величественна, ее армия — могуча и непобедима. Четверть века Россию уважали и боялись во всем мире — от Персии до Америки. Не знаю, правда, чего было больше — страха или уважения…

И такое пробуждение — под грохот взрываемых укреплений Севастополя, под надменные речи австрийских вельмож, еще недавно благодарно целовавших руки русским генералам, а ныне с видом победителей России восседающих в залах Парижского конгресса, — такое пробуждение оказалось невыносимым.

Только вот дело не ограничивалось нехваткой винтовок и паровых судов.

Начнем с того, что большая часть французской армии нарезного оружия не имела. Стержневые штуцера Тувенена, от принятия на вооружении которых в России отказались ввиду многочисленных недостатков, имелись только у стрелковых батальонов, у остальных — ударные гладкоствольные ружья, практически точная копии которых были на вооружении в русской армии.

Лучше всего были оснащены британцы. Принятая после конкурса в 1852 году на вооружение винтовка под пули системы Минье, выпуск которой был налажен на оружейном заводе в Энфилде, считалась на тот момент лучшей в мире. Однако благодаря традиционному консерватизму британского военного командования лишь половина солдат получила нарезное оружие, у остальных были все те же гладкоствольные мушкеты.

Теперь давайте пофантазируем. Представим, что Николаю I удалось переломить консерватизм высших военных чинов, считавших что введением «сего ружья сделают совершенно противное тому, что надобно (ибо и ныне уже пехота наша без меры и надобности стреляет), что привычку сию надобно бы извести в войсках, а не усиливать оружием, дающим способ к сему; что у нас с сим ружьем войска перестанут драться, и не достанет никогда патронов» (Дневник Н. Н. Муравьева). Представим, что вся русская армия получила нарезные ружья новейшей и лучшей на тот момент системы Минье, с пулями, предложенными лично Николаем I в 1851 году. Не так уж фантастично, учитывая что Комитет по улучшению ружей и штуцеров работал не прерываясь с 1831 года.

Что бы это изменило?

Ничего.

Войска в первую очередь готовили не к войне — их готовили к смотрам.

Д. В. Давыдов писал в своих «Воспоминаниях о цесаревиче Константине Павловиче»: «Глубокое изучение ремешков, правил вытягивания носков, равнения шеренг и выделывания ружейных приемов, коими щеголяют все наши фронтовые генералы и офицеры… служит для них источником самых высоких поэтических наслаждений. Потому и ряды армии постепенно наполняются… грубыми невеждами, с радостью посвящающими всю свою жизнь на изучение мелочей военного устава; лишь это знание может дать полное право на командование различными частями войск, что приносит этим личностям значительные беззаконные материальные выгоды, которые правительство, по-видимому, поощряет. <…> Эти бездарные невежды… полагают в премудрости своей, что война, ослабляя приобретенные войском в мирное время фронтовые сведения, вредна лишь для него. Как будто бы войско обучается не для войны, но исключительно для мирных экзерциций на Марсовом поле». И дальше идут поистине пророческие строки: «Грустно думать, что к этому стремится правительство, не понимающее истинных требований века, и какие заботы и огромные материальные средства посвящены им на гибельное развитие системы, которая, если продлится надолго, лишит Россию полезных и способных слуг. Не дай Боже убедиться нам на опыте, что не в одной механической формалистике заключается залог всякого успеха».

Это писал современник Николая I, прошедший не одну войну. А вот что говорит генерал А. М. Зайончковский, крупнейший военный теоретик дореволюционной России, участник Русско-Японской войны, отмеченный за храбрость золотым оружием, в своей работе «Восточная война 1853–1856 годов»: «…унтер-офицеры… учили нижних чинов тому, что требовалось на смотрах, т. е. маршировке, стойке и ружейным приемам. Хотя правила „рекрутской школы“ и предписывали начинать обучение рекрута „с развития его понятия вообще и с детального ознакомления с ружьем, заставляя собирать и разбирать его по частям“, но в действительности это правило никем не исполнялось… Стрельбе никогда не учили толком, систематически; назначенный для этого порох не употребляли по назначению, а топили в воде, раздаривали знакомым помещикам или продавали жидам… Для обучения стрельбе на каждого пехотного и драгунского солдата до 1853 года отпускалось всего по 10 боевых патронов в год, и только с 1853 года был увеличен отпуск боевых патронов для частей, вооруженных Литтихскими штуцерами, до 200, а для прочих — до 15 патронов в год. Бою на штыках полагалось обучать во всей армии только одних застрельщиков… В одиночном образовании кавалериста… важную роль играли пешая выправка, ружейные приемы и маршировка… Увлечение пешим строем в кавалерии иногда доходило до того, что целые кавалерийские дивизии усиленно обучались пешему стрелковому ученью и старательно строили кучки против кавалерии (курсив мой. — О. К.)… Аванпостной службе людей обучали с изумительной небрежностью, и незнание этого дела было заметно даже в старших офицерах наших легких полков. Офицеры не знали своих обязанностей и не понимали устава». Там же автор приходит к грустному выводу: «Тактическое устройство и образование иностранных армий было несравненно выше. Лучше вооруженные, лучше обученные стрельбе, они широко пользовались рассыпным строем. Французы около двадцати лет воевали с арабами и кабилами, и это сильно повлияло на развитие у них рассыпного строя и на придание должного значения огню. Они уступали нам в меткости стрельбы артиллерии и штуцерных, но превосходили в быстроте всех движений и атак и в умении применяться к местности. Англичане хотя в течение всей войны и отличались непомерной медленностью движений, но по стрельбе стояли также много выше наших войск». А в русской армии опыт Кавказского корпуса, единственного добившегося значительного успеха в войне (взятие турецкой крепости Карс), оставался для остальной армии совершенно неизвестным.

Но уж, наверное, наличие парового флота решило бы исход войны в пользу России? Фантазируем дальше! Представим, что весь Черноморский флот ходит у нас под парами.

А. Б. Асланбеков, командир парохода «Эльборус», записал в своем дневнике после совещания 9 сентября 1854 года: «Какой неувядаемый блистательный венок готовился Черноморскому флоту: 14 кораблей, 7 фрегатов и 10 пароходов хотели сразиться с 33 кораблями и 50 пароходофрегатами. С какой дивной,чудной памятью погреб бы себя в волнах Черного моря Черноморский флот!» Именно после этого совещания было принято решение об отказе от активных действий в открытом море.

Читатель! Паровые линейные корабли и фрегаты того времени, в сущности, оставались теми же по конструкции и назначению, что и парусные, имея лишь возможность некоторое время двигаться на ненадежном и не слишком совершенном вспомогательном паровом двигателе. Как и на суше, тактические построения и приемы флотов по сути оставались неприкосновенными с конца XVIII века. При более-менее равном соотношении сил или даже некотором превосходстве противника можно не сомневаться, что Черноморский флот принял бы вызов французов и англичан в открытом море. Но силы были слишком неравны. Никто не планировал сражений на черноморском театре военных действий против флота двух сильнейших на тот момент в мире морских держав.

Откуда же вообще взялась англо-франко-турецкая армия в Крыму? А взялась она из Варны, куда французские и английские войска прибыли воспрепятствовать движению русской армии из Молдавии и Валахии к Стамбулу. Именно после того, как русские войска ушли из этих княжеств, после того, как русское высшее командование вопреки прямым указаниям императора Николая I фактически сорвало взятие турецкой крепости Силистрии, спасовав перед военно-политическим блефом австрийского правительства, — вот только после этого появилась возможность перебросить войска в Крым и перенести войну на нашу территорию.

Мы подходим к главной, на мой взгляд, причине поражения России в Крымской войне. «Не в плохом вооружении, не в отсталых тактических формах заключалась главная причина наших неудач, а в полном отсутствии руководителей войск, знакомых с тем, что предстояло им делать на войне» (А. М. Зайончковский. «Восточная война…»). Гвардейский полковник Георгий Чаплинский писал в своих «Воспоминаниях»: «Удивительная судьба трех наших больших сражений в Крыму: Альминского, Инкерманского и на Черной. В первых двух мы располагали большими преимуществами, в последних двух — какие-то роковые недоразумения в самом начале боя опутывают ход дела… во всех трех сражениях главнокомандующие находятся при войсках, но в распоряжении боем участия не принимают».

Как же получилось, что такие люди оказались на столь ответственных постах? Из какой преисподней они явились? Ответ — из общей системы. Из системы, когда выдавливается в отставку или на периферию любой, кто хоть в чем-то способен проявлять собственное мнение. Когда государственная бюрократия упорно презирает интересы отечественной экономики, а у чиновников отсутствует элементарная порядочность при исполнении своих непосредственных обязанностей. Когда у честных людей нет возможности выразить точку зрения, отличающуюся от точки зрения собственного начальника и цензурного комитета, готового подвергнуть редактированию «за опасные мысли» Священное писание (так, сведения о неблагополучном состоянии укреплений Свеаборга, одной из главных баз Балтийского флота, император Николай I получил из анонимного письма). Эта система отличалась страстным интересом ее членов к пополнению личного кармана за счет государства, лакированием действительного положения дел в отчетах, приверженностью самым консервативным и замшелым идеям — просто потому, что так выходило безопаснее. И искусным умением прикрывать собственную задницу от заслуженной порки толстыми пачками бумаг с подписями непосредственного начальства. Я опять позволю себе процитировать Чаплинского: «Вся забота… заключалась в том, чтобы в реляциях как можно лучше скрыть бестолковость хода сражения и страшные от этого последствия. Под прикрытием того, что Россию не надо пугать, в реляциях скрывались ошибки, принадлежавшие главнокомандующим и их ближайшим помощникам».

Когда один чиновник берет взятки за поставки шинельного сукна, качества, мягко говоря, ниже среднего, а другой пишет отчет, ретушируя ситуацию до полного ее искажения, когда дипломаты в своих докладах сообщают лишь то, что, по мнению их руководства, будет угодно прочесть императору (Генеральному секретарю ЦК, президенту…), а вся страна начинает жить по принципу «как бы чего не вышло» — тогда все, конец. Если на горло обществу накладывают удавку, чтобы оно помалкивало и не смело критиковать «защитников отечества» и «слуг народа», в конце-концов страна оказывается бессильной перед внешним врагом. Так было и будет — всегда и со всеми, вне зависимости от места и времени. Хоть в России, хоть в Китае. И в XIX веке и в XXI-м.