Ф.И.О.: Чечуха Анатолий Львович

Возраст: 52 года

Место работы: редактор отдела публицистики журнала «Бельские просторы»

Номинации:
«За верность теме»
«Любовь к отечеству»





Номинация: «За верность теме»
Опубликовано: http://belskieprostori.pressarb.ru
Краткая аннотация:
Уфимская семья Толстых оставила заметный след в истории нашего края и России в целом. Приводятся письма Александра Толстого, отправленные матери и жене из армии в тяжелейший период войны, и делается акцент на том, что человек, отца которого безвинно убили большевики, стал патриотом родины Советской.


Его отец был самым настоящим графом. В нем же не было ничего аристократического: спортсмен, общественник и просто милый человек с доброй улыбкой. Пожалуй, только высокий рост выделял Александра из «кипучего и могучего» рабоче-крестьянского окружения. У него было много друзей среди спортсменов — ведь он играл в футбол. Хорошо знали его и завсегдатаи танцплощадки в саду Луначарского. Там он и встретил свою Верочку.

Когда в 1938 году Вера впервые появилась в его доме на Цюрупы, ее поразили высоченные потолки и залитая солнцем огромная гостиная. Сколько помнил себя Александр Петрович, этот дом существовал всегда, всегда рядом были мама и старший брат. А вот отца, погибшего в июле 18-го, он почти не знал. Лишь в отрывистых детских воспоминаниях видел он пышные черные усы, которые опускались откуда-то с недосягаемой высоты и щекотали его уши и лоб. Вспоминал ли он о своем отце, когда впервые привел знакомить с домашними свою невесту? Думал ли о нем, когда настойчиво просился на фронт? И поминал ли лихом тех, кто когда-то сделал его, четырехлетнего мальчика, сиротой?

В 39-м родилась дочь Оля, которую отец прозвал Лялишной, в 41-м Вера Петровна вместе с дипломом врача получила направление в Бирск. Уже шла война, и Александр Петрович как инструктор физкультурного общества «Спартак», а позже и командир батальона Всевобуча считался призванным в армию. Но он рвался на фронт, и в мае 1942 года Вера приехала провожать мужа на уфимский вокзал. Но увидела только хвост поезда. Через месяц Саша прислал письмо из Москвы:

18.5.42

Здравствуй, родная Верусенька!

Вот уж неделя, как я живу в части и привыкаю к новой, правда, ранее мне уже знакомой жизни.

Мне было очень горько, что последние минуты вас с матерью не было со мной, но в этом виноват только поезд, который вышел ранее срока, а может быть это и к лучшему, т. к. я не видел мамашиных слез.

Веруська, напиши мне, как в «Спартаке», рассчитались ли с тобой. Это меня очень волнует, ведь без этих денег ты совсем бедненькой осталась…

Как твое здоровье и самочувствие? Как доехала до Уфы и куда в ней ходила? Как расстались с Лялишной, не плакала ли она? И вспоминала ли о своем отце? ... Кстати, сегодня ей, т.е. «Ойге Кисанне Тотой» 2 года 11 месяцев, с чем тебя и поздравляю…

Теперь о себе. Часть наша одна из самых интересных и новых для меня, знающего почти все виды оружия пехотных частей. Жизнь течет по определенному руслу «как часы». В основе всего лежит приказ нашего наркома т. Сталина, который говорит, чтоб каждый военнослужащий был мастером своего оружия, а раз Сталин сказал, то это так и будет. Я конечно, не отстаю от других и наказ вождя выполню с честью.

Регламент нашей жизни таков: подъем 5-30 , отбой 10-30, 10 часов занятий, остальное время — туалет, зарядка, завтрак, обед, ужин и т. д.… Командный состав — в большинстве молодежь, но знающая и любящая свое дело, живем все дружной семьей с единой мыслью — скорее на фронт бить гадов, у меня так прямо руки зудят, а главное, хочется скорее проверить, правильно ли я учил свой батальон специалистов, что еще нужно для них знать из фронтовой жизни. Ведь я дал слово отделу всевобуча и Баш. обкому ВЛКСМ писать об этом с фронта.

Пока я на правах маленького командира, хотя сказать откровенно, не хвалюсь, чувствую, что знаю не меньше любого из средних, но это придется доказать на деле, а там видно будет.

Привет всем знакомым. Целую. Твой Сашка.

Потом письмо от него получила и мать:

1.07.42

Милая мамуля! Пишу тебе под мерный стук колес, сидя на второй полке «международного» вагона.

Более двух недель прожил я в Москве, нашей единственной красной столице, и как я ни жаждал, но никак не смог побывать в ее центре и полюбоваться на кремль, метро и другие достопримечательности ее.

Все эти дни прошли в усиленной учебе: с раннего утра до позднего вечера мы осваивали нашу новую технику, с тем, чтобы бить врага без промаха, так, чтобы только щепки летели. За время учения я, как и всегда, не ударил лицом в грязь и заработал ряд благодарностей.

Ты знаешь, Мася, в этом отношении я пошел в тебя: уж если учить детей, так отдать им все, что знаешь, а узнать можно многое, если готовиться, т.к. пособий по нашим дисциплинам очень мало.

Жили мы в Москве хорошо, питались здорово, регулярно снабжались куревом. Ребята у меня хорошие, крепко с ними сдружились и сработались. Командный состав также на подбор: все молодые ребята, инициативные, с огоньком, особенно комиссар и командир подразделения, последний — старый фронтовик, прошел все фронты.

Настроение у меня хорошее, здоров как бык, и в дальнейшем думаю так же долго не захвораю, т.к. не зря поется в песне, что храброго пуля боится, смелого штык не берет!

Очень жалею, что во время жизни в Москве я не смог побывать у тети Вали «Черненькой», не побывал потому, что забыл адрес, и как ни пытался, не смог узнать его.

Со мной из Башкирии трое ребят: двое стерлитамакских и один из Уфы, живет он на улице М. Горького в Старой Уфе.

Очень бы хотелось узнать о вашем житье-бытье, но теперь надолго этого не придется. Надеюсь, что все в порядке, и даю слово писать вам, чтобы ты не беспокоилась.

Как Лялюшка? Поцелуй ее за меня и скажи, что «папка Сашка» о ней все время думает и защищает ее счастливое будущее.

Тебя я, мамуля, прошу ради меня и Ляльки, береги себя и кушай лучше, хотя бы тебе пришлось проесть все вещи. Я, как только смогу, пришлю тебе деньжат. Посылаю тебе свою морду. Не ужасайся виду: зашел небритый, совершенно не готовясь сниматься, экспромтом, в перерыве между занятиями.

Пишет ли тебе Вера? Если нет, то напиши ей, что она — свинья, т.к. я ее очень просил писать тебе.

Ну, пока, всего хорошего. Всем, всем привет, перечислять нет времени — поезд дает гудки, и тороплюсь опустить письмо. Адреса пока нет. Целую тебя. Шурка.

Эшелон шел на Воронежский фронт. А может, и на Юго-Западный: еще в конце июня здесь, на стыке фронтов, до 80 дивизий гитлеровцев при поддержке 1,5 тысяч самолетов начали наступление, намереваясь захватить богатые нефтью южные районы СССР. В первой декаде июля группа армий «Юг» форсировала Дон и овладела большей частью Воронежа. Тысячи наших бойцов попали в окружение. В этом пекле и оказался необстрелянный расчет Александра Толстого. Больше вестей от него не было.

Письмо Екатерины Александровны Толстой в Наркомат обороны.

– …Предполагаю, что сын служил в минометных войсках. Он писал из Москвы: изучаем новые виды военной техники, а дальше, что он заработал ряд благодарностей, его расчет был признан лучшим в подразделении, а миномет — золото. «Будет бить как часы. Пока я — маленький командир».

Вот все, что я знаю о его работе. Последнее письмо сын мой — Александр Петрович Толстой прислал с дороги. Бросил его на стации Кочетовка Воронежской области. «Поезд дает гудки, адреса пока нет», — написал он. На конверте стоит почтовый штемпель станции Кочетовка 1 июля 1942. С тех пор я не имею от сына никаких известий, хотя он тут же  в последнем письме добавил: «Обещаю писать часто, чтобы ты не беспокоилась».

Очень прошу Вас написать мне, значится ли сын мой А. П. Толстой в списках убитых или раненых, или пропавших без вести. Хочу знать правду, как бы горька они ни была для матери любимого сына.

После смерти Екатерины Александровны у нее под подушкой нашли фотографию Александра, принимающего присягу. А еще — бумагу из горисполкома, которую все называли «охранной грамотой»: «По устному распоряжению В.И. Ленина Толстая Е.А. не подлежит ни выселению, ни уплотнению».

В Западной части Сергиевского кладбища Уфы есть несколько могил, в которых покоятся уфимские Толстые. Но могил Петра Петровича и его сына Александра там нет. Как нет их, возможно, и во всем белом свете. Отца безо всякой причины убили темной июльской ночью 1918-го и сбросили в воды Камы. Сын попал в жернова самой кровавой войны в истории.


Номинация: «Любовь к отечеству»
Опубликовано: журнал «Бельские просторы» № 8, 2008 г.
Краткая аннотация:
В журнале «Панорама Башкортостана» автор впервые указал, что сфотографированная в 1910 году С.М. Прокудиным-Горским башкирская деревня, обозначенная им как Эхья, на самом деле называлась Яхья. А нынешние жители деревни Яхья Салаватского района РБ даже смогли назвать имена некоторых людей на снимках.



Сколько раз уж тиражировали эти снимки, сколько раз подписывали их «деревня Ехья», не задумываясь о том, где же это такая была. А она не только была, она и сейчас есть.

Впрочем, обо всем по порядку. В конце июля 1910 года в своем вагоне-лаборатории в Уфу прибыл Сергей Михайлович Прокудин-Горский. Здесь он пробыл день или два, а затем вагон двинулся в сторону Златоуста. Но не скоро он там оказался. Именно благодаря этому сегодня мы имеем десятки цветных снимков с видами рек Сим, Юрюзань, Катава. А еще – добрый десяток фотографий, сделанных в башкирской деревне Яхъя (в дневниках фотографа она именуется «Ехья»). Знатоки могут заявить, что такого названия не было на карте Уфимской губернии. Да, названия не было, а Яхъя, тем не менее, была!

Попалась мне как-то в руки интереснейшая книжка об именах, имеющих тюркское и арабское происхождение. Там-то я и встретил впервые это красивое имя – Яхья: так звали одного из упомянутых в Коране пророка. Исследователи проводят прямую связь его с Иоанном Крестителем (Иоанн – Йоханан – Йэхийа – Яхья). И очень уж подходящим показалось мне это имя для населенного пункта.

В справочнике 1877 года (спасибо издательству «Китап», его переиздавшему!) нахожу две деревни с названием, похожим на Яхья (вариантов же названий и вовсе пять: Ах-я, Ах-ино, Яхия, Яхино и даже Яючино). В справочнике 1926 года опять две Яхьи, одна из них параллельно именуется Яхино. На чем остановиться? Да и вообще – то ли это, что меня интересует? В поездке 1910 года Прокудин-Горский, как я уже сказал, был полностью «привязан» к железной дороге. Вот и «поедем» от Уфы в сторону Златоуста. Сначала по карте: Аша, Симская, Кропачево… Стоп – вот вам и Яхино! Но оно ли нас интересует? Вернемся в 1877 год: «Яхия 5 стана Уфимского уезда, население – башкиры, две мечети». А самое главное, башкирское название деревни – Яхъя! Кажется, то, что ищем. Открытие «на кончике пера» сделано, но имеет ли оно отношение к реальности?

На редакционной машине двигаемся в сторону Салаватского района. Погода благоприятствует – солнце надолго спряталось в тучках. Часа через три нас уже встречают коллеги из издаваемых в Малоязе газет «На земле Салавата» и «Юрюзань». Рассказываем о цели поездки, интересуемся, не смогут ли чем помочь. Заместитель главного редактора Шамиль Наилович Ахметшин вдруг спохватывается, что не предупредил сельское начальство, и набирает номер. На том конце провода ему отвечают, что глава администрации сам родом из Яхъи, но сейчас он, к сожалению, в отпуске. И предложили в качестве сопровождающей управляющую делами Д. З. Мухаметданову. Я уже говорил, что нам с самого начала везло, так вот, немаловажная деталь. Управделами выполняет и функции паспортистки и, стало быть, знает всех жителей: от имени и отчества – до года рождения. Так что Дания Зайнулловна оказалась крайне нужным для нас человеком, которого вряд ли бы кто смог заменить.

По грунтовой дороге добираемся сначала до деревни Радио (она появилась, видимо, в конце 1920-х, отсюда и «модное» название), затем вместе с речкой Бердяш «ныряем» в туннель под насыпью железной дороги, въезжаем на горку и… И, конечно, ничего не узнаем. Места вроде бы похожие, но мало ли подобных деревень на белом свете. Дания Зайнулловна просит остановиться у одного из домов, говоря, что там живет старожилка. Выходим. Первым обитателем деревни, который попадается нам навстречу, оказалась собачонка, неспешно трусившая в нашу сторону с явно дружелюбными намерениями. Подошла, посмотрела (познакомилась, предположил я) и без единого звука побежала дальше. Я вспомнил, что 98 лет назад Прокудин-Горский почему-то сфотографировал в Яхъе пса: мало ли собак на белом свете, а снимочек-то в целых десять рублей золотом обходился. Сегодня это гораздо дешевле, так что собачонку я тоже запечатлел.

Но то, что происходило дальше, вполне объяснило «расточительность» царского фотографа... Старожилки дома не оказалось, и мы двинулись дальше. И до второй бабушки Дания Зайнулловна все никак не могла докричаться. А в это время под крыльцом беспрестанно гавкала какая-то псинка. «Наверное, на цепи в холодке сидит», – подумал я. И ошибся: когда бабушка наконец вышла, следом за ней как ни в чем не бывало вышел познакомиться с приезжими и ее песик. Добавлю к этому, что и чуть позже, когда из-под больших ворот нас облаял огромный кобель, кто-то сказал, что наконец-то настоящий злой пес нашелся. А пес в это время уже пролазил под воротами, чтобы… Ну конечно, чтобы пообщаться с нами. И я вновь вспомнил царского фотографа: ну разве такие любопытные и доброжелательные собаки не заслуживают того, чтобы остаться в истории!

Беседа с бабушкой Галимой Аглиуллиной, к сожалению, мало что дала: она лишь высказала свои предположения по поводу того, кто изображен на старых снимках. Зато вдруг заметила, что место, где Прокудин-Горский снимал молодого парня у железнодорожного пути, находится неподалеку отсюда. А уж кому как не Галиме-апе лучше знать это, ведь она на железной дороге проработала целых 18 лет.

К нашему разговору подключается мужчина с бородкой и в защитном костюме. Отложив свой топорик, он с абсолютно невозмутимым видом, как будто всегда знал эти снимки, стал объяснять, где это снято: «Вот это здесь, на этой улице». Оглядываемся, действительно вид точно как в 1910-м: чуть склоненная влево линия горизонта, перед ней еще одна горка, но уже с уклоном вправо. А мы уже увлеклись железной дорогой, спрашиваем, как найти разъезд, известный по фотографии всему миру. Мужчина отвечает, что все равно военизированная охрана нас туда, где почти сто лет назад улыбался путевой обходчик, не пустит.

Хотя разговор идет на башкирском, про охрану я понимаю, а потому спрашиваю, где прежде мечеть стояла. Вопрос, как выясняется, в точку: наш собеседник Вахит Гайсин – местный мулла. «Айда, айда покажу», – зовет нас он. Пока идем, Дания Зайнулловна поясняет, что муллой был и отец Вахита, и добавляет, что если бы мы года четыре назад появились, то получили бы гораздо больше информации: он родился в том самом 1910-м и прожил 95 лет.

Подошли к месту, где когда-то стояла мечеть. Мулла рассказывает, что после революции там жили солдаты, был клуб. А потом сломали и то, что оставалось. Он все рассказывал и рассказывал, и нам уже казалось, что не мы привезли снимки, а что этот любезный человек сам организовал для нас экскурсию. Словом, краеведом Вахит-абый оказался отменным.

А вскоре мы подошли к дому Хакимы Хисбуллиной. Что, казалось бы, может сказать о людях из 1910 года человек, родившийся в 1931-м? Но как только в руки Хакимы Кагармановны попали снимки Прокудина-Горского, она сразу же начала объяснять, кто на них изображен:

– На Азнабая похож, Давлетшу-бабая, Хакима, Юмагужу. Да, наверное, сын Давлетши Ишмухаметова Мавлит, отец Азнабая.

И тут выясняется, что бабушка сама имеет родственные связи с Ишмухаметовыми, вроде как лучше ее и помнить-то их никто не может. Но не перечисляет ли она просто имена своих родственников? Потому задаю «каверзный» вопрос:

– Откуда у деревенской тетушки такое количество серебра на монисто?

– Так ведь Ишмухаметовы пчел держали, – отвечает она почти с удивлением.

Как будто бы каждому ясно, что тот, кто торгует медом, бедным не будет (у тетушки на снимке серебра – рублей на сорок, на эти деньги в то время можно было первым классом доехать от Петербурга до Челябинска).

И я вспомнил, сколько бидонов, банок и баночек с медом продавалось на трассе, когда мы сюда торопились, – только выбирай. А ведь уже липовый медок пошел. Как жаль, что среди десятков видов этих мест, запечатленных царским фотографом, нет пасечников. Пасека есть – самые настоящие борти (то есть ульи, сделанные из ствола дерева), а пасечников нет.

Помнила Хакима-апа и дом, где была сфотографирована немного печальная женщина в национальном костюме. Говорит, что он сгорел. Имени женщины Хакима-апа назвать не смогла, сказала только, что килен (младшую по возрасту невестку) для Юмагужи Ишмухаметова сватали в Калмасе. У них родились сыновья Хаким и Аллаберды. Вспомнила Хакима Кагармановна и то, что одного из Ишмухаметовых в деревне прозвали «налим», то есть неповоротливый, неловкий. Потом, как бы спохватившись, уточняет, что в деревне был еще один род Ишмухаметовых – пришлый.

А еще она говорит, показывая на одну из фотографий, что дом перед мечетью исчез совсем недавно. Последний его хозяином был Радик Хужин, его-то дед и встретился Прокудину-Горскому на разъезде. А вот молодого парня, стоящего в лаптях у забора, не опознала и Хакима-апа. Что и не удивительно: начавшаяся через четыре года война, должно быть, оборвала его жизнь.

Благодарим за поистине бесценные сведения и прощаемся. Мой добровольный попутчик и одновременно переводчик Равиль Бадритдинович Сиражитдинов (а кто, интересно, переводил Прокудину-Горскому?) предлагает спуститься к железной дороге: вдруг кого-нибудь там увидим. Идем мимо места, где совсем недавно стоял дом улыбчивого путевого обходчика, спускаемся к полотну. Напротив – покрытый травой холмик, откуда 98 лет назад была сфотографирована деревня. С него спускается огороженная огромными камнями дорога, ведущая в тоннель под железной дорогой – к Бердяшке; скотине, идущей с пастбища на водопой, таким образом преграждают вход на рельсы. Вдали вдруг мелькает оранжевый жилет. Спешим вслед за ним. Процедура не самая приятная – шпалы лежат часто, приходится семенить. Едва догнал, а вот мои попутчики отстали. Сергею Михайловичу было несравненно легче: шпалы, судя по снимку, в то время были хорошо присыпаны грунтом.

Но «оранжевый жилет» фотографироваться отказывается категорически. Пошли, говорит, со мной, там бригада работает. И опять по шпалам… То справа, то слева почти вертикально возвышаются каменные стены: при прокладке дороги здесь были взорваны скалы и получились так называемые выемки. Поворот, еще один, еще. Когда-то за эти повороты не слишком разумные пассажиры обвиняли строителей дороги в мошенничестве: «О, какой перекос! О, как страшно! А смотрите, смотрите, совсем нависла та гора: вот-вот полетят оттуда камни… Ничего хуже этой дороги я не знаю… А вот на ровном месте зачем понадобились все эти извороты… очевидно, чтобы больше верст вышло…» Над инженером-проектировщиком Н. Г. Гариным-Михайловским, пытавшимся что-то объяснить, самоуверенные обыватели только ехидно посмеивались. Где уж было знать этим «правдолюбцам», что участок дороги от деревни Яхино до Вязовой стал самым трудным при строительстве, что за удешевление работ Николаю Георгиевичу даже приходилось бороться (один такой эпизод описан им в очерке «Вариант»).

Но вот и путевые рабочие. Рассказываю, зачем пришел. Отвечают, что снимок Прокудина-Горского им знаком, что к тому месту можно легко добраться на машине. Потом уточняют – на «Ниве». Понимаю, что нашему автомобилю это не под силу, благодарю ребят, фотографирую их. Потом спохватываюсь: «Из Яхъи кто есть?» Оказывается, двое – Азат и Эрик. Но исторической реконструкцией заниматься мне что-то не хочется – лучше, чем у Прокудина-Горского, все равно не получится. Азат, улыбаясь, спрашивает, как можно получить снимки. Начинаю объяснять что-то про электронную почту, про журналистов из Малояза. А потом вдруг заявляю: «Сам привезу!» Ведь нас всегда вновь и вновь тянет туда, где нам было хорошо. Туда, где живут добрые и гостеприимные люди.